Фоторепортажи из прошлого от Андрея Михайлова
Однажды, 20 лет назад, я отправился в Боровое. С двумя задачами. Во-первых – посмотреть, что делается в Казахстанской Швейцарии, вообще-то. Суета, связанная с нервным гнездованием понаехавших в новую столицу, вызвала повышенный интерес к этому благодатному месту. По крайней мере, к этой мысли подвигали статьи в "Казправде" и передачи "Хабара" - о "развитии туризма" в "новой курортной зоне". Вот мне и хотелось посмотреть – как всё обстоит на самом деле.
Во-вторых, побывать в Боровом именно осенью, в "мёртвый сезон" - составляло предмет моей давнишней мечты. Грешен, но я всегда предпочитал его "сезону отпусков". Если бы и Природа любила навешивать ярлыки, то она бы, думается, поменяла полюса местами. "Мёртвый сезон", когда все живое вынуждено хорониться и с тревогой выжидать всяких каверз от культурно отдыхающих – пришёлся бы аккурат на отпускное время. Впрочем, было сомнение, что новые реалии уже размыли старые представления и Боровое встретит меня праздной суетнёй и мельтешащей людностью.
Боровое встретило меня пустотой и удивлением. Меня там не ждали. Там вообще-то никого уже не ждали с самого окончания лета. Безлюдные улицы и редкие машины усугубляли состояние безжизненности. Это был настоящий "мёртвый сезон"! Потому проблема с жильём встала сразу и остро. Вначале я попытался было найти какую-нибудь круглогодичную здравницу, сохранившуюся с советских времён. Признаки жизни подавал только военный санаторий. Вернее, несколько солдатиков-срочников, которым подфартило со службой. Но они очень хорошо умели хранить военную тайну (если, конечно, таковая в те годы существовала) - добиться от них чего-то толкового так и не удалось.
Большей же частью вместо людей меня встречали кумиры. В парке детского туберкулёзного санатория доживала своё целая коллекция декоративно-идеологической скульптуры. Облупленный Пушкин. Спрятавшийся в густых кустах Лермонтов. Бравый лётчик с отодранной сумкой (с полётным заданием). Романтичный Маркс и бледный безносый сифилитик, в котором с трудом можно угадать Энгельса (лишь по его парному положению). А в конце длинной лестницы – покоцанный бетонный вождь (обездоленных) с привычным оттягом протянутой руки и перекошенной от такой нагрузки физиономией.
Не привели ни к чему и поиски гостиницы. (Справедливости ради скажу, что позже я её все же обнаружил – хорошую, но дорогую, с ценой номера от 35 долларов, что в те времена казалось суммой запредельной.) Оставался родной и сердобольный частный сектор. Но у кого спросить, когда никого нет? После долгих хождений и мытарств я набрёл на самый живой пятачок Борового - местный базарчик, где пять торговок смиренно сидели над дощатыми прилавками со сплошным"рипусом". Копчёный, солёный, в виде взрослых особей, мальков и икры – этот самый рипус, завезённый когда-то из Ладоги, напрочь вытеснил с местного рынка всех конкурентов. Купив для приличия банку рипусовой икры, я вполне вошёл в доверие и заполучил-таки в своё распоряжение целую двухкомнатную квартиру. Хотя и без всякого отопления.
О том, насколько вопиющим и удивительным всё было в те годы, красноречиво расскажет маленький эпизод, случившийся со мной во время поисков крыши над головой. Мне предложили не снимать, а… Купить однокомнатную квартиру! За тысячу долларов (других денег в те времена в Казахстане не признавали). Но тысячи долларов у меня не было и пришлось довольствоваться временной жилплощадью за тысячу тенге в сутки.
Впрочем, сидеть в холодной квартире я не собирался. Осенины в Боровом, вот что поднимало меня ещё затемно и выталкивало из нетопленного дома. И оно того стоило! За несколько дней, что я провёл в своих вольных экскурсиях, я не повстречал в Боровских борах ни одного человека! Как тебе это, Илон Маск? Пластиковая тара считалась ещё достижением цивилизации, и мало что напоминало тут про отбурлившее лето. Разве что разбросанные по берегам пустые бутылки, не просохшая толком краска автографов на местных скалах, да ошмётки сиротливых презервативов, развешанных там и тут по кустам.
Но стоило войти поглубже в лес и вдохнуть полной грудью целебный концентрат местного воздуха – сердце чуть ли не остановилось от немого восторга. Потому что осенью, когда к обычной смеси запахов (гранита, окрестных чернозёмов, озёрной воды, трав и сосновой хвои), примешивался ещё и острый аромат листвяной прели, промокших мхов и стойкий грибной роздых, дышалось не лёгкими, а душой. Но ещё более чем воздухом, я упивался раскрывающимися то и дело видами Синегорья. Первозданными, бессуетнымии тихими. До звона в ушах!
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ КАНАЛ И ЧИТАЙТЕ НАС В TELEGRAM!
