После выхода книги «Аз и Я» Олжаса Сулейменова для автора требовали пожизненного заключения, а ее редактор Адольф Арцишевский попал под запрет
После выхода каждой книги Олжаса СУЛЕЙМЕНОВА редакторов увольняли с «волчьим» билетом. К примеру, к тому моменту, когда в издательство «Жазушы» попала в будущем скандальная «Аз и Я», так было уже дважды. Два редактора отказались от нее, а третий, Адольф АРЦИШЕВСКИЙ, согласился...
Слезы над «Дюймовочкой»
Недавно он выпустил две книги – стихотворный сборник «Созвучие» и «Гранями молчания» - о музыке.
Презентуя их в Национальной библиотеке имени Пушкина, 80-летний мэтр Арцишевский обратился к молодым поклонникам со стихами о любви:
Я был беспечен и неосторожен,
И с майской грозою заодно…
Я был дождем, и твои плечи я безнаказанно ласкал.
Твою святую безупречность я с хищной нежностью искал.
Дождем облапанная блузка насквозь просвечивала смело.
И гром уже звучал как музыка, и ткань лишь обнажала тело.
Объясняя столь, казалось бы, неожиданные для человека его возраста чувственные строчки, он сказал:
- Все очень просто. Для меня есть две святые вещи в жизни. Это фигура фронтовика - человека, который, как бы выспренно это ни звучало, защитил наши жизни от фашистской чумы, и женщины, дарующей нам жизнь. Ну а дальше, как следствие, то, что держит человека на земле, - семья и дети.
Стезю литератора Адольф Арцишевский выбрал в третьем классе.
- Я просто написал тогда стихи о весне, - вспоминает он. - О том, что тает снег, капает капель, почки набухают на деревьях... И учительница (спасибо за понимание этой простой женщине) прочитала их перед классом вслух. Это был 1947 год. За партами в нашей мужской школе сидели полуголодные, полураздетые пацаны. Они смотрели на меня с недоумением.
Потом такие же взгляды я много раз в своей жизни ловил и от коллег, и от знакомых, потому что я был одержим литературой. Я помню, как, стесняясь своих слез, плакал над «Дюймовочкой», «Золотым ключиком» Алексея ТОЛСТОГО, «Детьми подземелья» Владимира Короленко, ну и, естественно, «Каштанкой» Антона Чехова.
После школы, забыв о голоде, не замечая мороза или ливня, бежал вниз по улице Пушкина к пересечению Красногвардейского тракта и Ташкентской аллеи. Там из висящего на столбе раструба-колокола всесоюзное радио передавало главы из романа Леонида ЛЕОНОВА «Русский лес». Для меня эти полчаса были событием дня номер один. Я мерз, переступая с ноги на ногу в дырявых ботах и куцем пальтишке, но музыка изумительной прозы искупала все…
Свою фигу Олжас показывал почти открыто
Вспоминая историю с «Аз и Я» Олжаса Сулейменова, он рассказывает:
- Редактировать ее мне предложила Алтыншаш ЖАГАНОВА, заведующая русской редакцией издательства «Жазушы». До меня она обращалась к более опытным людям (я там работал всего года два), но и Нина Александровна МУКАНОВА, и Виталий Васильевич СТАРКОВ отказались, сославшись на большую занятость. Я согласился, хотя вообще-то выход любой большой книги Олжаса заканчивался увольнением редактора с работы. Так было, когда вышел сборник «Повторяя в полдень», потом - «Определение берега».
Олжас ведь всегда был достаточно амбициозным и таким, скажем, решительным человеком. То есть фигу в кармане он особенно не держал. Но тогда я не думал о том, что будут какие-то гонения. Меня это как-то мало волновало. Я просто честно, как сказал лет через 35 сам Олжас, выполнил свой редакторский долг.
Работа над «Аз и Я» была непростой. Все первоисточники находились в Москве, в Ленинской библиотеке, а мне важно было хотя бы не переврать цитаты из «Слова о полку Игореве. Напомню, что Олжас Сулейменов, опираясь на сплошь и рядом встречающиеся там тюркизмы, доказывал, что уровень развития тюрков-кочевников был где-то даже и выше славянского мира, поскольку обратного заимствования почти не просматривалось. Этого было достаточно, чтобы книгу признали кощунственной, некоторые московские деятели науки и искусства, говорят, требовали для него даже пожизненного заключения. До этого ведь проводилась совершенно противоположная идеологическая линия: абсолютное культурное влияние славянского мира на тюркский.
И сам я тоже особой смелости в том, что работал над талантливой книгой талантливого человека не видел. Другое дело, что остался без куска хлеба. Года три или даже больше я был под запретом, а рукопись моего романа лежала вплоть до того момента, как рухнула Советская власть. По счастью, я успел к 1975 году, когда произошли те события, выпустить уже две книжки. Это давало мне право вступить в Союз писателей.
Встреча с Улановой
Также, как и в литературу, он самозабвенно влюблен в музыку, в театр и балет.
- До сих пор любой спектакль для меня полная неожиданность - начинаю рыдать в три ручья, - признается седовласый мэтр. - Ничего не могу с собой поделать, когда слышу сильную музыку. Меня душат слезы (очевидно, восторга) от звуков Шестой симфонии Чайковского или Первого концерта для фортепиано с оркестром Сен-Санса.
Будущему литератору было всего пять лет, когда в его жизни состоялась встреча с великой Галиной УЛАНОВОЙ:
- Мама привела меня 5 декабря 1943 года (это был день сталинской конституции) на балет «Бахчисарайский фонтан» АСАФЬЕВА. После первого отделения вышел администратор и объявил, что в связи с неожиданной болезнью артистки партию Марии исполнит…И он назвал фамилию – Уланова.
Она мне ни о чем не говорила, но я запомнил реакцию зала. Аплодисментов не было, вместо них – благоговейное молчание. А дальше я увидел очень худенькую, хрупкую полуголую тетеньку в какой-то, как мне показалось, комбинашечке. Я свято верил, что Зарема ее в самом деле зарезала…
Потом мама повела меня на оперы - «Русалку» ДАРГОМЫЖСКОГО и «Евгения Онегина» ЧАЙКОВСКОГО. И все это я вобрал в себя. Когда мать, заперев меня на замок, уходила на суконную фабрику, где работала бухгалтером, начинался театр одного актера. Загородив кровать ширмочкой, я исполнял все партии – и балетные, и оперные…
Адольф честно признается, что на хлеб насущный зарабатывает вовсе не высокой литературой, а журналистикой.
В этом самом ремесленном из всех жанров словесности продолжает трудиться до сих пор. Свою хорошую рабочую форму объясняет даром Всевышнего:
- А, во-вторых, Чехов произнес удивительную фразу – «силы человека растут в благородном труде», Заболоцкий добавил к этому – «не позволяй душе лениться». И каждый раз я молю господа Бога, чтобы он не запечатал мне уста, чтобы он дал возможность и дальше осмыслять то, что происходит на белом свете. А что касается долголетия физического, то это опять-таки и от бога, и от предков. Бабушка со стороны матери прожила 73 года, дед – 91, мама – 94. Мне остается только тянуться за ними...
Фото из личного архива А.Арцишевского.
