Почему некоторые родители неосознанно или намеренно мешают детям преодолеть пережитую травму
От редакции
Жанар Даненова – магистр психологии, психиатр и психотерапевт, автор публикаций на Ratel.kz, в которых рассматривает психологические причины человеческого поведения, общественные предубеждения и проблемы психического здоровья.
В материале «Скотч, камча и стигма: как страх перед психиатрией едва не стоил жизни молодой матери» психотерапевт рассказала о последствиях предубеждений против психиатрической помощи. В другой публикации – «Почему дураки всегда уверены в себе, а умные сомневаются: вся правда об эффекте Даннинга-Крюгера» Жанар Даненова объяснила, почему поверхностные знания нередко сопровождаются чрезмерной уверенностью в собственной правоте.
В колонке «Анатомия халявы» магистр психологии разобрала психологические механизмы, заставляющие людей терять самообладание в погоне за бесплатными угощениями и подарками.
Сегодня автор обращается к гораздо более болезненной теме – отношениям между родителями и детьми, пережившими насилие. На примере двух случаев из своей практики Жанар Даненова рассуждает о том, почему родительская защита иногда становится новым испытанием для ребёнка и что может помешать его психологическому восстановлению.
В своей колонке я часто разбираю сложные хитросплетения человеческой психики. Сегодня мы поговорим о теме, от которой становится не по себе даже опытным специалистам. Мы поговорим о том, что происходит, когда самый близкий человек превращает реальную боль своего ребенка в инструмент для достижения собственных целей.
В психологии есть термин – malingering by proxy (симуляция по доверенности или осознанная эксплуатация состояния зависимого лица).
Здесь речь идет о феномене, когда травма ребенка реальна и взрослый «вцепляется» в нее, искусственно раздувает, консервирует и использует для получения совершенно конкретной внешней выгоды – финансовой, социальной или статусной.
Давайте разберем, как ломается детская психика в угоду родительским амбициям, на примере двух реальных историй, и попробуем понять анатомию этого явления.
История первая: Цена детского стыда
Этот ребенок был направлен на психотерапевтическое лечение детским омбудсменом. Представьте себе пятилетнего малыша, который стал жертвой сексуализированного насилия со стороны соседа-подростка. Ситуация чудовищная, требующая деликатнейшей работы специалистов, тишины и безусловной родительской защиты. Мать узнает о случившемся, но вместо того, чтобы стать для сына безопасной гаванью, она начинает публичный крестовый поход по всем инстанциям.
В каждом кабинете она громко, прямо при малыше, не просто заявляла о факте насилия, но и смаковала унизительные детали: «Он теперь писается в кровать! Ему нужны подгузники!».
В силу возраста мозг пятилетнего ребенка еще не мог в полной мере осознать ужас самого акта насилия. Но он прекрасно понимал, что такое социальный стыд. Основной травмой, с которой пришлось работать то, что его мама рассказывает чужим людям про его мокрые простыни. Он испытывал колоссальную обиду и злость. Цель матери была прагматичной до цинизма: она хотела выбить из семьи насильника максимальную денежную компенсацию, используя унижение сына как рычаг давления.
История вторая: Профессия - «мать жертвы»
Другого ребенка я консультировала как ведущий специалист благотворительного Фонда. Ему было семь лет, когда он подвергся насилию со стороны дяди. В этом случае правосудие сработало: виновник отправился за решетку. Ребенок прошел реабилитацию и, благодаря пластичности детской психики, начал забывать этот кошмар. Он был готов вернуться к нормальному детству.
Но этого не хотела его мать.
Она превратила статус «мы – жертвы» в свой социальный капитал и индульгенцию от жизненных трудностей. При устройстве в новую школу, в поликлинике, в благотворительных фондах – везде она с порога заявляла о том, что пережил ее сын. Она категорически отказывалась выходить на работу, аргументируя это тем, что «ребенок травмирован, я не могу его оставить». Каждый раз, когда мальчик пытался улыбаться и играть, она напоминала ему о случившемся. Она буквально учила его быть беспомощным ради получения социальных поблажек и материальной помощи от фондов.
Экспертный анализ: Анатомия эксплуатации (Malingering by proxy)
Как специалист, я классифицирую это поведение как форму вторичного психологического абьюза (насилия) с целью извлечения вторичной выгоды в виде финансовой компенсации, пожертвований, освобождения от работы, социального статуса «героической страдалицы».
Матери саботировали психологическое исцеление своих детей, игнорируя рекомендации специалиста, когда видели, что состояния их ребенка улучшалось. Им был не выгоден здоровый ребенок.
Они без стеснений выставляли травму ребенка напоказ, ради создания драматического эффекта, нарушая границы его интимности.
Искусственно поддерживали у ребенка ощущения его уязвимости, слабости и дефектности (искусственная “инвалидизация”).
Что происходит в психике и мозге эксплуататора-родителя?
С точки зрения психологии, мы сталкиваемся с глубоким дефицитом эмпатии и нарциссическим расширением. Мать не воспринимает ребенка как отдельную личность с правом на неприкосновенность и исцеление. Он становится функцией, инструментом. До трагедии женщина могла чувствовать себя нереализованной, но травма ребенка внезапно дает ей «Смысл», власть над окружающими и материальные блага. Отказаться от этого – значит снова стать «никем».
С точки зрения нейрофизиологии, формируется мощная дофаминовая петля. Рассказывая о горе в кабинете чиновника или собирая пожертвования, женщина получает мгновенное подкрепление (деньги, сочувствие, решение проблем). Выброс дофамина закрепляет модель поведения: «Демонстрация травмы = награда». При этом активность зеркальных нейронов (отвечающих за сопереживание) блокируется защитными механизмами психики. Мозг взрослого буквально «отключает» способность чувствовать боль собственного ребенка, чтобы не мешать процессу достижения цели.
Удар по детской психике: как выживает ребенок?
Последствия такого воспитания разрушительны, так как ребенок становится жертвой дважды.
Травма предательства и токсичный стыд (Первая история).
Ребенку жизненно необходимо верить, что родитель – его щит. Когда мама выставляет интимную тайну на обозрение ради денег, фундамент безопасности рушится. Мальчик усваивает: «Моя боль – это товар. Мои чувства не важны». В его мозге постоянно гиперактивна миндалина (центр страха). Кортизол (гормон стресса) затапливает нейронные связи. Такой ребенок вырастает с глубоким убеждением в своей «дефектности» и склонностью к саморазрушению.
Парадокс лояльности и выученная беспомощность (Вторая история).
Ребенок считывает страшное правило: «Мама любит меня и заботится обо мне, только когда я страдаю». Чтобы не потерять мать (а для ребенка это равносильно гибели), он совершает бессознательное психологическое самоубийство – отказывается от развития и радости. Формируется идентичность травматика. Годы спустя психотерапевту придется бороться не с последствиями давнего насилия, а с той бетонной стеной беспомощности, которую возвела мать.
Истинное исцеление – это право на будущее
Как психолог и психотерапевт, я хочу сразу расставить все точки над «i». Большинство матерей, чьи дети столкнулись с насилием – это невероятно сильные, любящие женщины. Они проходят через ад следственных кабинетов, выбивают направления к лучшим специалистам и мечтают лишь об одном: чтобы их ребенок снова начал спокойно спать и улыбаться. Их борьба за справедливость вызывает глубочайшее уважение, и такие семьи нуждаются в нашей безусловной поддержке.
Моя статья – ни в коем случае не повод подозревать каждую маму, которая бьет тревогу. Наша задача не в том, чтобы устраивать «охоту на ведьм» и искать эксплуатацию там, где ее нет.
Но мы обязаны знать, что существуют исключения. Иногда травма настолько искажает реальность взрослого, что он, порой незаметно для самого себя, делает ребенка заложником этой ситуации ради выгоды. Чаще всего это происходит от глубочайшего внутреннего надлома самой женщины, ее инфантильности и неумения адаптироваться к жизни экологичными способами.
Наша задача – быть чуткими. Помогать тем, кто в беде, но замечать ситуации, когда семья искусственно застревает в трагедии. Если мы видим, что мама публично тянет ребенка в прошлое, не давая ране зажить – ей не нужно наше осуждение или травля. Ей нужна бережная, но строгая профессиональная помощь.
Настоящая, здоровая родительская любовь – это не вечный траур по случившемуся. Это невероятная смелость однажды сказать: «Все страшное позади. Мы в безопасности». Это умение вовремя закрыть дверь в пережитый кошмар, чтобы дать своему ребенку шанс просто жить, заводить друзей и быть счастливым.
Исцеление возможно. И оно всегда начинается там, где ребенку возвращают его законное право на будущее без тени прошлого. Будьте бережны друг к другу, поддерживайте тех, кому тяжело, и помните: любовь всегда должна исцелять, а не использовать.
